IV. Падение Рима

Закон возмездия — вечный, установленный природой порядок. Чаша весов не может опуститься, чтобы другая не поднялась,— так и политическое равновесие: оно не может быть нарушено, права народов, права всего человечества не могут быть попраны, чтобы не воспоследовала месть и чтобы нагроможденная безмерность не рухнула вниз с тем более страшным шумом и грохотом. И если есть история, которая учит нас этой исти-

409

не природы, то история эта — римская; однако следует посмотреть на вещи шире и не ограничиваться одной отдельной причиной гибели Рима. Если бы римляне никогда и не дошли до Азии и Греции, а так, как свойственно было им поступать, поступали только с другими IV. Падение Рима, более бедными странами, то и тогда падение все же было бы неизбежным, только наступило бы оно в иное время и при иных обстоятельствах. Очаг гниения заключен в самом растении: червь подточил его корни, его сердцевину, и вот подошел момент, когда гигантское дерево должно пасть.

1. В самом римском строе заключен был раскол, который со временем, рано или поздно, должен был повести к гибели государства,— так было устроено само государство с его нечеткими или неправильно проведенными линиями разграничения между сенатом, всадниками и гражданами. Ромул, производя такое разделение, не мог предвидеть всех ситуаций; он делил народ, как того требовали конкретные условия времени IV. Падение Рима, а когда условия изменились, он погиб от руки тех, для кого авторитет его был обузой. Ни один из его преемников не был настолько смел, чтобы исправить упущения Ромула, ни одному не было в том нужды; личность брала верх над противной им партией, и так управляли они обоими сословиями в этом первозданно-варварском, со всех сторон окруженном опасностями городе. Сервий оценил имущество граждан и вес в управлении предоставил самым богатым. При первых консулах Рим преследовали беды и напасти, а среди патрициев выдвинулось много значительных, могучих, заслуженных мужей, так что черни оставалось только следовать за ними. Но вскоре обстоятельства изменились, и IV. Падение Рима гнет аристократии стал невыносимым. Граждане буквально тонули под бременем налогов, они почти не участвовали в законодательной деятельности, почти не пользовались плодами побед, которые одержаны были благодаря им, и тогда народ стал собираться на священной горе Капитолия, возникли распри, которым никак не могло положить конец избрание трибунов, и эти распри продолжались и множились на всем протяжении римской истории. Отсюда пошли и долгие, постоянно возобновляющиеся споры о разделе земель, об участии народа в замещении административных, консульских, жреческих должностей, каждая сторона стояла на своем, и не было человека, который бы беспристрастно привел в порядок все целое. Вплоть до эпохи триумвиратов IV. Падение Рима тянулся этот спор, и триумвираты были только его следствием. А поскольку триумвираты положили конец всему древнему римскому строю и спор был стар, как сама республика, то ясно: корни государства с самого начала подрывала не внешняя, а внутренняя причина. Странно поэтому видеть, когда римский государственный строй описывают как наиболее совершенный14: совсем напротив, будучи одним из наименее совершенных на целом свете, этот строй был порожден примитивными обстоятельствами и никогда впоследствии не был усовершенствован в согласии с интересами целого, а только изменялся в ту или иную сторону под влиянием пристрастий и предубеждений. Только Цезарь мог бы улучшить римский строй, но было IV. Падение Рима поздно, и поразивший его клинок пресек все возможные замыслы более совершенного государственного устройства.



410

2. В утверждении: «Рим — владыка мира», «Рим — царь народов» — заключено противоречие; ведь Рим был только городом, и строй его был городским строем. Но поскольку объявление войны зависело в Риме не от воли смертного человека-самодержца, а от воли бессмертного сената, и поскольку такая коллегия, как сенат, лучше хранила в себе самый дух гибельных для судеб мира принципов, чем переменчивая цепочка государей, то и это способствовало бесконечным победам Рима, упорному завоеванию им народов. И более того: коль скоро между сенатом и народом всегда существовала напряженность и сенат постоянно IV. Падение Рима должен был выдумывать поводы к войне, чтобы найти занятие или для какой-нибудь беспокойной головы, или, для беспокойной черни и тем самым сохранить мир в стенах города, то и эта непрестанная напряженность только способствовала тому, чтобы равновесие в целом мире без конца нарушалось. И наконец, самому сенату, чтобы утвердить свою власть, нередко требовались не только победы и не только слухи о победах, но и жестокие опасности, которые грозили бы Риму, и всякий дерзкий патриций, желавший влиять на народ, должен был обладать громким именем, удостаиваться триумфов, раздавать подарки, устраивать игры, средства для чего могла ему дать только война, а потому IV. Падение Рима, понятно, такое беспокойное устройство государства, такое его внутреннее разделение и расчленение и могло лишать покоя целый свет и на протяжении долгих столетий могло удерживать его в состоянии беспокойства; ибо ни одно благоустроенное государство, в котором царит внутренний мир, не явило бы всему свету такой страшный спектакль только ради своего собственного счастья и процветания. Однако совсем разные вещи — захватывать чужое и удерживать завоеванное в своих руках, добиваться побед и обращать их на пользу государства. Последнего Рим не умел делать никогда, причиной чему — его внутренний строй, а первого он мог достигать лишь средствами, вступавшими в полнейшее противоречие с конституцией любого города IV. Падение Рима. Уже первые цари Рима, приступив к завоеванию чужих земель, вынуждены были принять в стены Рима некоторые из покоренных городов с их народами,— слабое дерево, чтобы выращивать чудовищной величины ветви, должно было укрепить корни и ствол,—- число жителей Рима все росло и стало ужасающим. Затем город заключил союзы, и союзники отправились на завоевания вместе с Римом; поэтому они стали получать свою долю добычи и сделались римлянами, не будучи еще римскими гражданами и жителями города. Вскоре, естественно, разгорелись споры о том, что союзникам тоже положены гражданские права римлян,— требование неизбежное и заложенное в самом существе дела. Этот спор послужил поводом для первой гражданской IV. Падение Рима войны, которая стоила Италии жизни трехсот тысяч юношей и привела Рим на край гибели,— Риму пришлось вооружить даже вольноотпущенников; это была война между головой и членами тела, и могла она закончиться только тем, что впредь и сами члены тоже стали относиться к самой этой уродливой и бесформенной голове. Что же, теперь вся Италия сделалась Римом и, приводя в замешательство целый свет, стала распространяться вширь все дальше и дальше. Не буду ду-

411

мать сейчас о том, какой беспорядок внесла эта романизация в судопроизводство всех итальянских городов, и замечу только одно: со всех сторон и со всех концов стало собираться в IV. Падение Рима Рим всякое зло. Уже и раньше все устремлялись в этот город, и настолько невозможно было блюсти здесь чистоту цензорских списков, что однажды появился даже консул, который не был римским гражданином; а что же теперь, когда этот город, «голова мира», стал скопищем собравшихся со всей Италии людей — самой чудовищной головой на свете! Сразу же после смерти Суллы эти владыки земли насчитывали четыреста пятьдесят тысяч человек; когда к ним прибавились союзники, число это весьма возросло, и во времена Цезаря не менее трехсот двадцати тысяч человек претендовали на хлеб во время его бесплатных раздач. Представьте себе эту неуемную и по IV. Падение Рима большей части праздную толпу во время голосования — она сопровождает патронов, она околачивается вокруг кандидатов на почетные должности,— и вам сразу же станет понятно, что, раздавая подарки, устраивая в Риме игры и торжественные процессии, льстя толпе, можно было и поднять тут бунт, и учинить кровавую резню, и основать триумвираты, от которых «владыка мира» делался своим собственным рабом. Что авторитет сената, этих четырех, пяти или шести сотен людей, в сравнении с бессчетной толпой, требующей для себя господских прав и целыми полчищами отдающейся в распоряжение того или иного политического деятеля? Какую жалкую роль играл этот «бог сенат», как называли его льстивые греки, а какую великолепную IV. Падение Рима — Марий и Сулла, Помпеи и Цезарь, Антоний и Октавий,— не говоря уж о злодеях-императорах! Сам «отец отечества» — Цицерон — превращается в жалкую фигуру, когда обрушивается на него какой-нибудь Клодий, и самые лучшие советы, какие может подать Цицерон,— ничто в сравнении не то что с реальными действиями Помпея, Цезаря или Антония, но даже с тем, чего едва не добился какой-нибудь Катилина. Вся эта диспропорция — не от азиатских пряностей и не от изнеженности Лукулла, она идет от самого строя Рима: будучи городом, он пожелал встать во главе всего мира8*.

3. Но не только сенат и народ были IV. Падение Рима в Риме, а и рабы, и рабов было больше, чем более становились римляне господами мира. Рабы обрабатывали их обширные, богатые поля — в Италии, на Сицилии, в Греции и т. д.; рабы определяли богатство дома, а торговля рабами, дрессировка рабов — это было целое ремесло, и не стыдился его даже Катон. Давно прошли времена, когда господин словно с братом обращался с рабом, а Ромул мог издать закон, по которому отец имел право трижды продать в услужение собственного сына; завоеватели мира согнали рабов со всех сторон света, и добрые господа обращались с ними мягко, а немилосердные— словно с животными. Было бы чудом, если бы от IV. Падение Рима этой чудовищной

8* Все то хорошее, что можно сказать о простоте древнеримских нравов и культуре римского народа, см. в сочинении Мейеротто «О нравах и образе жизни римлян» (ч. I. Берлин, 1776) 15, где собрано множество свидетельств и во второй части излагается история роскоши в народе и у знати.

412

толпы угнетенных людей не произошло беды для Рима; как всякое дурное установление, и рабство должно было повлечь за собой возмездие и кару. Месть состояла не только в кровопролитной войне рабов, которую три года вел с римлянами, проявляя мужество и умение полководца, Спартак: число его приверженцев возросло с семидесяти четырех человек до семидесяти тысяч IV. Падение Рима; он разбил несколько военачальников, разбил даже двух консулов, и совершено было при этом немало жестокостей и насилий. Но самая страшная беда произошла для Рима по вине вольноотпущенников, этих любимчиков своих господ, так что Рим буквально сделался рабом своих рабов. Зло это дало знать о себе уже во времена Суллы, а во времена империи оно столь чудовищно расплодилось, что я не в силах описать весь тот беспорядок и всю ту мерзость, причиной которых стали вольноотпущенники и любимчики-рабы. Римская история, римские сатиры полны рассказов об атом; ни один варварский народ на земле не знает ничего подобного. Рим покарал Рим IV. Падение Рима, угнетатели целого света стали смиренными слугами гнуснейших своих рабов.

4. И наконец, свою роль сыграла и роскошь, потому что на свое несчастье Рим был одинаково удобно расположен и для завоевания мира и для усвоения привычек роскошной жизни. Словно из центра управлял Рим Средиземным морем, то есть богатейшим побережьем трех частей света; через Александрию, с помощью довольно многочисленного флота, Рим приобретал драгоценности Эфиопии и самых глубинных земель Индии. У меня не хватит слов, чтобы описать варварское расточительство и роскошь, что воцарились не только в самом Риме, но и во всех римских владениях со времен завоевания Азии,— во всем, в пирах и IV. Падение Рима на играх, в деликатесах и в одеждах, в архитектуре и в домашней утвари9*. Не веришь глазам своим, читая описания всей этой роскоши, узнавая, сколько стоили заморские драгоценности и как велики были, вследствие всего этого, долги расточительных римлян, недавних вольноотпущенников и рабов. Такие затраты невольно приводили к самой жестокой нужде, да и само по себе это римское расточительство было такой нуждой и нищетой. Вековые источники золота, которое выкачивал Рим из своих провинций, иссякли, а поскольку вся торговля Рима шла в ущерб самим римлянам, потому что покупали они лишнее, а отдавали необходимое — деньги, то не удивительно, что уже одна Индия ежегодно пожирала у Рима IV. Падение Рима чудовищную сумму. При этом земля приходила в упадок: земледелием уже не занимались так, как в древнейшем Риме и как в других местностях Италии; все римские искусства нацелены были на то, без чего можно было обходиться, не на полезное, а на чудовищную роскошь и расточительство,— строились триумфальные арки, бани, памятники, театры, амфитеатры, всякие чудесные здания, которые, конечно, и могли возвести только эти обобравшие целый свет люди. Ни в одном полезном

9* Кроме Петроння, Плиния, Ювенала и других нередких мест в сочинениях древних, см. также Мейеротто— «О нравах и образе зкиэни римлян» (ч. II), «Историю упадка римлян» Мейнерса16 и др.

413

искусстве, ни IV. Падение Рима в одной отрасли хозяйства, питающей человеческий род, ни один римлянин не придумал и не изобрел ровно ничего, так что римляне тем более не могли оказать услуг другим нациям и не могли извлечь для себя справедливой выгоды и реальной пользы. Вскоре империя обнищала: деньги обесценились, и уже в III веке нашего летосчисления военачальник получал этими легковесными монетами жалованье такое, какого было бы слишком мало для самого простого солдата во времена Августа. Все это следствия естественного хода вещей, и, если даже рассматривать только торговлю и ремесла, отсюда не могло воспоследовать ничего иного. Но в силу этих же самых губительных IV. Падение Рима причин стал таять и род человеческий — это относится не только к численности населения, но и к жизненной энергии, к росту и пропорциям самого тела. Тот самый Рим и та самая Италия, что наполовину обратили в пустыню населенные и цветущие земли — Сицилию, Грецию, Испанию, Азию, Африку и Египет,— навлекли на себя самую естественную и самую неестественную погибель, навлекли ее на себя всеми своими законами, войнами, но еще более испорченным и праздным образом жизни, пороками и развратом, презрением к женщине, жестоким обращением с рабами, а позднее и тираническим преследованием самых благородных людей. Веками смертельно больной Рим лежит на своем одре в IV. Падение Рима агонии, одр его простерся над целым светом, из которого Рим выжал сладостные яды; и теперь мир может помочь Риму лишь одним — ускорить его смерть. Являются варвары, исполины Севера,— изнеженные римляне кажутся им карликами; варвары опустошают Рим и новые силы вливают в вялое тело Италии. Страшное и благое доказательство того, что всякий разврат несет в самом себе отмщение и гибель! Восточной роскоши обязаны мы тем, что освободились от смердящего трупа, который наверняка разложился бы, одержав новые победы в иных частях света, но только разложился бы не столь стремительно и ужасно.

5. Теперь мне надлежало бы подвести итоги и во всей последовательности IV. Падение Рима представить тот установленный природой порядок, согласно которому и помимо всякой роскоши и помимо всякого плебса, сената и рабов воинственный дух Рима должен был в конце концов погубить сам себя, и меч свой, столько раз занесенный над головами невинных наций и городов, обратить против самого себя; но здесь вместо меня слово свое скажет сама история. Разграбившие все и не напитавшиеся грабежом, как должны были поступить легионы, что увидели на границах Парфии и Германии рубеж своей славы,— повернувшись назад,, не должны ли были они задушить матерь свою? Уже во времена Мария и Суллы начался этот страшный спектакль: преданные военачальнику или подкупленные им IV. Падение Рима войска, вернувшись на родину, начинали мстить противной партии в самом Риме, и город заливала кровь сограждан. Спектакль продолжался. Помпеи и Цезарь друг против друга повели войска, нанятые ими за дорогую цену, и было это в стране, где некогда пели Музы и, переодетый пастухом, бродил Аполлон,— так, в этой дали, римлянами, сражавшимися против римлян, решалась судьба их родного города. Так было в Модене, где триумвиры заключили жестокое соглашение.— они предавали смерти

414

и опале триста сенаторов и две тысячи всадников, имена которых содержал один-единственный проскрипционный список; они от Рима, даже от римских женщин, вымогательски потребовали двухсот тысяч талантов. Так было IV. Падение Рима после битвы при Филиппах, когда пал Брут; так — перед войной со вторым Помпеем, благородным сыном великого отца; так — после битвы при Акциуме; и т. д. Напрасно слабовольный, жестокий Август разыгрывал роль миролюбивого и доброго человека: империя была завоевана мечом, ее и защищать приходилось с мечом в руках или же оставалось погибнуть. А если римляне склонны были теперь погружаться в дремоту, то не спали обиженные и разбуженные ими нации; они взывали к мести и мстили, когда наступало их время. Император в римской империи всегда оставался только верховным военачальником; когда он забывал о своем долге, войско жестоко напоминало ему об его IV. Падение Рима обязанностях. Войско ставило, императоров, оно же душило их, и, наконец, начальник личной стражи провозгласил себя великим везирем и превратил сенат в жалкую игрушку. А вскоре и сенат составляли уже одни солдаты — обессилевшие настолько, что не годились уже ни для войны, ни для совета. Империя распадалась: императоры и антиимператоры гнали и мучили друг друга; народы подступали к Риму, и врагов приходилось принимать в свое войско, а это манило других врагов. Провинции были расчленены и опустошались; вечный Рим рухнул, наконец и погиб, брошенный своими полководцами. Страшный памятник истории!—вот чем кончается безумная жажда завоеваний, когда овладевает она большими и малыми государствами, вот естественный IV. Падение Рима конец деспотического воинственного духа. Никогда не бывало военного государства более обширного и прочного, чем Рим, но не было и более ужасного трупа, снесенного, в конце концов, в свою могилу, чем на протяжении долгих столетий это римское государство,— после Помпея и Цезаря уже не должно было бы быть завоевателей, а среди цивилизованных народов — военной диктатуры!

Великая судьба! Для того досталась нам римская история, для того навязывалась она огнем и мечом целой части света, чтобы мы выучили этот урок? А мы — мы выучиваем пустые слова или же, дурно усваивая урок, воспитываем новых римлян, из которых, впрочем, не один не сравнился IV. Падение Рима со своим образцом. Лишь однажды выступили древние римляне на подмостках своей сцены, лишь однажды разыграли они, обычно выступая как частные лица, этот страшный и величественный спектакль, повторения которого мы не пожелаем человечеству. Но посмотрим, какой блеск, какие великие стороны явила эта трагедия.


documentaplnafh.html
documentaplnhpp.html
documentaplnozx.html
documentaplnwkf.html
documentaplodun.html
Документ IV. Падение Рима